marina_citadell

Записная книжка 1

Sat, 10 Jan 2009 19:50:46 GMT

Феодосия, 24-го марта 1914 г., понед<ельник>.

Алины новые слова:
«бом, иди» — бом, бом, бида бом и т. д. (песенка.)
«буси» — бусы
«катинка» — картинка
«паситься» — проситься
«изик» — язык
марш
«цизик» — чижик (песенка)
«патя» — платье
Кусака
«Оля» — Вера
кися
Аленька
кисенька
«сява» — сова
«бе» — бедный шапочка
корова (сначала «кароля»)
«киня» — книга
бух
«нотка» — ножка
дуся вон
дусенька ой-ой-ой
«тюки» — чулки
сядь
«тюлок» — чулок
татарин
«мить» — мыть
Лёва
«миться» — мыться
буду
«мокий» — мокрый
на-на-на — когда зовет собаку
нос
пять
рот
копейка
«хоцю» — не хочу
«бизит» — бежит
«арек» — орех
«апочка» — лапочка
«пасибо» — спасибо
«сапка» — шапка
Соня
«той» — стой
«тетыре» — четыре
«таит» — стоит
гадюка
«патя» — платье
«падёт» — упадет
«мута» — муфта
«мятика» — мячик
дурак
дура
«пасёл» — пошел
«сюмка» — сумка
рано
скоро
«кася» — каша

Около 10-ти дней я пролежала в постели: болела нога. За это время, вернее 21-го — приехали Пра, Майя и Толстые. Накануне из К<окте>беля пришли Макс и Людвиг в сопровождении Лапко, Одноглаза и Шоколада. А еще раньше приехал из Москвы Рогозинский. — К<а>к я бессвязно пишу! —
Дело в следующем: Рогозинский, не пригласив, даже не предупредив ни С<ережу>, ни меня, уехал на авт<омобиле> в К<окте>бель с Богаевским. Мы, конечно, закипели — сначала вдвоем, а затем, с приходом Аси — втроем.
— «Господа, ведь странно!» — говорила Ася — «я с утра сегодня чувствовала, что придет Макс,— у меня даже в дневнике записано.» Мы решили, что Макс, конечно, приедет на автомобиле с Р<ого>зин-ским и Б<огаев>ским. Злословя и возмущаясь мы говорили о бестактности почти всех наших знакомых и яростно восхваляли свою тактичность, когда раздался стук в дверь, сопровождаемый громкими голосами и какой-то буйной возней.
— «Марина, я тебе привел твоего крестника!» — послышался голос Макса. С<ережа> и Ася кинулись к двери, в к<отор>ую мгновенно ворвался Шоколад. Через секунду он исчез, «к<а>к видение». Раздался грохот разбиваемого стекла, возня усилилась.
Наконец вошли Макс и Людвиг, за ними — робея — великолепный Лапко, суетливый Одноглаз и мой крестник Шоколад, похожий на лисицу. (Это он за дверью перебил все бутылки.)
— «Господа, вы на автомобиле?»
— «Нет, пешком!»
— «Честное слово?!»
Макс поднял два пальца.
— «А к вам Рогозинский и Богаевский поехали!»
Мы прямо захлебывались от счастья.
Подали ужин. Вскоре С<ережа> выпроводил Одноглаза и Шоколада в соседнюю пустую комнату. Оставшийся Лапко сначала лежал «по светски», подняв голову и вытянув передние лапы, потом развалился по летнему, в коктебельской позе, к<а>к где-н<и>б<удь> в саду, на дорожке, под жарким солнцем.
Макс вскоре ушел к Богаевскому, опасаясь разойтись с ним, когда тот вернется.
Людвиг, С<ережа> и Ася решили пойти к дяде. Вскоре я, потихоньку одевшись, пришла туда. Меня всю качало.
На следующий день,— рано утром — приехали Пра, Майя и Толстые.
К нам пришла одна Майя…

Письмо Е. Я. Эфрон

Thu, 31 May 2007 09:48:32 GMT

<В Москву>

Феодосия, 18-го марта 1914 г., среда.

Милая Лиля,
Пишу Вам в постели, — в к<отор>ой нахожусь день и ночь уже 8 дней, — воспаление ноги и сильный жар.
За это время к<а>к раз началась весна: вся Феодосия в цвету, все зелено.
Сейчас С<ережа> ушел на урок. Аля бегает по комнатам, неся в руках то огромный ярко-синий мяч, то Майину куклу о двух головах, то почти взрослого Кусаку¹, то довольно солидного осла (успокойтесь — не живого!).
Аля сейчас говорит около 150 слов, причем такие длинные, к<а>к: гадюка, Марина, картинка <...>
«Р» она произносит с великолепным раскатом, как три «р» зараз, и почти все свои 150 слов говорит правильно.
Кота она зовет: кот, Кусика, кися, котенька, кисенька, — прежнее «ко» забыто. Меня: мама, мамочка, иногда — Марина. Сережу боится, к<а>к огня. Стоит ему ночью услышать ее плач, стукнуть в стенку, к<а>к она мгновенно закрывает глаза, не смея пошевелиться. Вы ее не видели уже около ½ года. Вчера мать Лени Цирес говорила, что Вы не поедете в К<окте>бель. <...> Неужели правда? К<а>к жаль. Значит, Вы увидите Алю уже двух лет. Она необычайно ласкова к своим: все время целуется. Всех мужчин самостоятельно зовет «дядя», — а Макса — «Мак» или Макс. К чужим не идет, почтительно обходя их стулья.
Посылаю Вам ее карточку, 1½ года, снятую ровно 5-го марта. Скоро пришлю другую, где они сняты с Андрюшей.
— Сережа то уверен, что выдержит, то в отчаянии². Занимается чрезвычайно много: нигде не бывает.
П<етр> Н<иколаевич>³ переезжает на другую квартиру и надеется распродать некоторые свои вещи - похуже - за небывалые цены.
<...> очень редко. Он страшно жалок и сильнее, чем когда-либо увлечен своим писательством. Бываем у Александры Михайловны⁴ и в прекрасных с ней отношениях. В прекрасных же отношениях с домом Лампси, где нам нравятся все - взрослые и дети. Лидия Антоновна⁵ очаровательна. Пока всего лучшего. Пишите мне. Куда едете летом? С<ережа> после экзаменов думает поехать недели на две к Нюте⁶. Крепко Вас целую.

<На верхнем поле:>

P.S. Дядя и тетя⁷ стали кормить нас гнусными обедами и позорными ужинами.

________
Комментарии
Часть текста испорчена.
1 - Кот М. И. Цветаевой.
2 - Ему предстояло сдать экстерном на аттестат зрелости.
3 - П.Н. Лампси.
4 - Александра Михайловна Петрова (1871 - 1921) - педагог, друг Волошина с юношеских лет.
5 - Лидия Антоновна Лампси (урожд. Соломос, ок. 1877 - после 1922) - жена Николая Михайловича Лампси, внука И.К. Айвазовского, владельца имения Шах-Мамай под Старым Крымом, член феодосийского Благотворительного общества.
6 - Анна Яковлевна Эфрон.
7 - А.Ф. и Э.М. Редлихи.

Записная книжка 1

Tue, 22 May 2007 09:08:21 GMT

Феодосия, 11-го марта 1914 г., вторник.

Алины слова:
пить
«таит» — стоит
Алёк

Сегодня мы снимали Алю и Андрюшу— в первый раз вместе, кроме стереоскопических снимков на Пасху прошлого года — сначала в ф<отогра>фии «Moderne» — одна на стульях, стоя — потом у Стамболи: 2 раза одних, сидящих на столе, 2 раза с Асей и мной. Я на одном снимке шевельнулась. Если второй удачен, Стамболи переставит с него меня на первый. Снимки — все — удачны, мы смотрели негативы.
Аля и Андрюша вели себя превосходно. Андрюша, к<а>к всегда, ухаживал; Аля отвергала. Во время снимания они не ломались, после — начали ходить по ателье: Аля — к<а>к всегда озабоченно, не притрагиваясь ни к чему; Андрюща — наоборот — весело и любопытно, то садясь на золотую скамеечку для ног, то влезая на causeuse*, то пихая Алю в спину. Единственный предмет, заинтересовавший Алю в ателье — было большое зеркало, перед к<отор>ым она проделывала какие-то движения. Их бегство друг за другом (т. е. Андрюши за Алей) и друг от друга (читай: Али от Андрюши!) Ася сравнила с пластическими танцами. На прощание ф<отогра>ф подарил мне три пачки папирос Стамболи,— каких-то особенных. Я обещала ему книжку стихов.
На улицах весна, Аля гуляет уже в летнем пальто и бархатной шляпе. Всех новых снимков 5 — 5 разных Алиных выражений!
С<ережа> глубоко и горячо возмущен моим частым сниманием Али. — «Меня бы совершенно удовлетворила Алина карточка с пальчиком, — все остальные я свободно мог бы выбросить. Одна только карточка от Алиного детства!»
— «Ну, хорошо, и оставайтесь с этой одной, а я останусь с целым альбомом» — полусерьезно ответила я.
Думаю в следующий раз снять Алю у ф<отогра>фа не раньше, к<а>к через ½ года. а дома— месяца через два— 5-го мaя, в день трехлетия нашей первой встречи с Сережей. (5-го мая 1911 г.— 5-го мая 1914 г.— и дочь 1 г. 8 мес.!)

_______
Комментарии
* диванчик для двоих (фр.)

Записная книжка 1

Wed, 16 May 2007 07:58:11 GMT

Феодосия, 10-го марта 1914 г., понед<ельник>

Сегодня утром я зашла к Стамболи за Алиной пробной карточкой. Звонок резко зазвенел еще внизу. Я вошла — никого. И вдруг голос старшего фотографа: «Приготовьте карточку ребенка М^elle Цветаевой!»
Он вошел.
— «К<а>к Вы узнали, что я пришла? Ведь дверь закрыта!»
— «Я Вас видел в щелку!» — смеясь ответил он.
Посмотрев карточку — очень милую — я собралась уходить, когда раздался звонок.
— «Вас верно ждет Ваша сестричка?» спросил фотограф.
—«Да!»— не расслыхав в точности ответила я.
— «А-ах!» раздался тотчас же изумленный возглас ф<ото>графа, увидевшего стоящего внизу высокого молодого человека в драповом модном пальто и фетровой шляпе — Сережу. Это сестричка-то!
Сегодня Аля слегка разочаровала меня: 1) никак не могу понять, что она говорит: «Марина», или «барыня»; 2) на вопрос: «к<а>к зовут маму?» она определенно отвечает: «и-а» т. е. криком осла.
Сейчас вернулась от портнихи — мерила черное платье с лиловыми цветочками (а la приживалка). На обратном пути было свежо, веял ветер. Небо было ясное и прохладное, в окнах горели огни. Я шла легко и быстро, взволнованная, к<а>к всегда, когда одна.

«Быть совсем одной
Под луной»

или

«И совсем одной
Под луной.»

Сверкнула и обожгла мысль: «Если бы я лет 10^ти увидела себя сейчас, в этой узкой уличке без одного фонаря, бегущей куда-то — куда-то определенно «домой»…
Стало т<а>к тоскливо, что я насильно перестала думать и заглянула в будущее Али.
Совсем наверху я поравнялась с пьяным и не то от настоящего, не то от «нарочного» страха — пожалуй и от того и от другого — еще ускорила шаг, позорно оглядываясь.
Сейчас я жадно думаю об ужине.

Записная книжка 1

Sun, 13 May 2007 10:47:55 GMT

Феодосия, 9-го марта (1-ый день весны); 1914 г., воскресение.

Алины новые слова
«Мурри!» — крик кота «карей» — скорей (раньше «каей»)
который «Кусика» — Кусака
боится барыня
дать
«Маррина» — Марина

Утром, когда мы пьем чай, Аля стоит у стола и ест бублик. Я намазываю ей его маслом. Слизав масло, она вновь подает мне бублик: «на! на!» Вчера и сегодня она ежеминутно меня целует — куда попало, зная, что я умилюсь, скажу: «дуся» и возьму ее на руки. Сегодня она в первый раз бежала по двору, широко раскинув руки. Недавно я ее снимала стереоскопом — плачущую, злобную, но все-таки слегка похожую на себя (en laid*). Два раза на руках у няни, раз стоя, причем наклоненная над ней няня вышла жираффой. Нужно сказать, что лучше всего вышли ее шубка, капор и муфта. Морда — злобная, глаза почти совсем закрыты — от солнца и слез. На одной карточке вышел Ваня, случайно ставший рядом. Сегодня С<ережа> подарил ему пугач и галстук.

__________
Комментарии
*в безобразии (фр.)

Письмо В.Я. Эфрон

Fri, 20 Apr 2007 09:53:15 GMT

<В Москву>

Феодосия, 9-го марта 1914 г., воскресенье

Милая Вера,
Подлая Вы и подлая Лиля ничего не отвечают мне на мои письма. Пра недавно писала, что Вы на лето уезжаете играть — надолго ли? куда? какие роли? Неужели т<а>к и не попадете в Коктебель? Ни Вас, ни Лили и присутствие Толстого¹ — довольно неуютная перспектива! Уже ½ года, к<а>к мы не видались и еще ½ года, пока увидимся. Пра пишет, что Вы хороши, к<а>к юный тополь. Оставайтесь такой до нашего свидания!
Аля очень выросла, очень похорошела. Теперь бегает не только по комнатам, но и по улицам — Боже, что я пишу! — по саду. Длина ее 82 см., вес — около 30-ти ф<унтов>. Но с виду она худа. Лицо страшно изменчивое, страшно трудно снимать. Понимает она очень много, говорит больше 100 слов. Весела, ласкова, очень сосредоточенна, к игрушкам до странности равнодушна. Любит, когда ей поют в ухо, — подставляет то одно, то другое. Д<окто>р нашел ее малокровной, прописал железо. Легкие и сердце прекрасны. Сейчас ей непрерывно шьются новые вещи: сшиты осеннее плюшевое пальто, капор и муфта; летнее пальто, белое, скоро будут готовы летние платьица — все белые.
Андрюша хорошо бегает, лазит лучше Али, вообще физически проворней. Он ужасно похож на Асю.
Ася думает ехать в Коктебель в конце апреля, мы с С<ережей> — увы! — только в июне.
С<ережа> чувствует себя довольно скверно, — слишком устает. Директор², у к<оторо>го я была, принял меня необычайно радушно и некоторыми чертами напомнил мне папу. Всего лучшего, напишите хотя бы открытку!

МЭ

__________
Комментарии
1 - А. Н. Толстого.
2 - С. И. Бельцман.

Письмо В. В. Розанову

Thu, 05 Apr 2007 11:48:39 GMT

Феодосия, 7-го марта 1914 г., пятница.

Милый, милый Василий Васильевич,
Сейчас во всем моем существе какое-то ликование, я сделалась доброй, всем говорю приятное, хочется не ходить, а бегать, не бегать, а лететь, — все из-за Вашего письма к Асе — чудного, настоящего — «как надо!».
Сейчас мы с Асей шли по главной улице Феодосии — Итальянской — и возмущались, почему Вы не с нами. Было бы так просто и так чудно идти втроем и говорить, говорить без конца.
Слушайте, как странно: это мои первые, самые первые слова Вам, Вы еще ничего не знаете обо мне, но верьте всему! Клянусь, что каждое мое слово — правда, самая точная.
Я ничего не читала из Ваших книг, кроме «Уединенного», но смело скажу, что Вы — гениальны. Вы все понимаете и все поймете, и так радостно Вам это говорить, идти к Вам навстречу, быть щедрой, ничего не объяснять, не скрывать, не бояться.
Ах, как я Вас люблю и как дрожу от восторга, думая о нашей первой встрече в жизни — может быть неловкой, может быть нелепой, но настоящей. Какое счастье, что Вы не родились 20-тью годами раньше, а я — не 20-тью позже!
Послушайте, Вы сказали о Марии Башкирцевой то, чего не сказал никто.¹ А Марию Башкирцеву я люблю безумно, с безумной болью. Я целые два года жила тоской о ней. Она для меня так же жива, как я сама.
О чем Вам писать. Хочется все сказать сразу. Ведь мы не виделись 21 год — мой возраст. А я помню себя с двух!
Посылаю Вам книжку моих любимых стихов из двух моих первых книг: «Вечернего альбома» (1910 г., 18 лет) и «Волшебного фонаря» (1911 г.). Не знаю, любите ли Вы стихи? Если нет — читайте только содержание.
С 1911 г. я ничего не печатала нового. Осенью думаю издать книгу стихов о Марии Башкирцевой и другую, со стихами двух последних лет.
Да, о себе: я замужем, у меня дочка 1½ года — Ариадна (Аля), моему мужу 20 лет. Он необычайно и благородно красив, он прекрасен внешне и внутренне. Прадед его с отцовской стороны был раввином, дед с материнской — великолепным гвардейцем Николая I.
В Сереже соединены — блестяще соединены — две крови: еврейская и русская. Он блестяще одарен, умен, благороден. Душой, манерами, лицом — весь в мать. А мать его была красавицей и героиней.
Мать его урожденная Дурново.
Сережу я люблю бесконечно и навеки. Дочку свою обожаю.
Пишу Вам все это в ответ на Ваши слова Асе о замужестве.
Теперь скажу Вам, кто мы: Вы знали нашего отца. Это — Иван Владимирович Цветаев, после смерти которого Вы написали статью в «Новом времени».
Еще лишнее звено между нами. Как радостно!
Сейчас вечер. Целый день я думала о Вас. Какое счастье!
Слушайте, я хочу сказать Вам одну вещь, для Вас, наверное, ужасную: я совсем не верю в существование Бога и загробной жизни.
Отсюда — безнадежность, ужас старости и смерти. Полная неспособность природы — молиться и покоряться. Безумная любовь к жизни, судорожная, лихорадочная жадность жить.
Все, что я сказала — правда.
Может быть, Вы меня из-за этого оттолкнете. Но ведь я не виновата. Если Бог есть — Он ведь создал меня такой! И если есть загробная жизнь, я в ней, конечно, буду счастливой.
Наказание — за что? Я ничего не делаю нарочно.
Посылаю Вам несколько своих последних стихотворений. И очень хочу, чтобы Вы мне о них написали, — просто как человек. Но заранее уверена, что они Вам близки.
Вообще: я ненавижу литераторов, для меня каждый поэт— умерший или живой — действующее лицо в моей жизни. Я не делаю никакой разницы между книгой и человеком, закатом и картиной. — Всё, что люблю, люблю одной любовью.
[К письму были приложены стихотворения из невышедшего сборника «Юношеские стихи»: «Уж сколько их упало в эту бездну...», «Быть нежной, бешеной и шумной...», «Посвящаю эти строки...», «Идешь, на меня похожий...», «Але».]
Милый Василий Васильевич, я не хочу, чтобы наша встреча была мимолетной. Пусть она будет на всю жизнь! Чем больше знаешь, тем больше любишь. Потом еще одно: если Вы мне напишете, не старайтесь сделать меня христианкой.
Я сейчас живу совсем другим.
Пусть это Вас не огорчает, а главное, не примите это за «свободомыслие». Если бы Вы поговорили со мной в течение пяти минут, мне не пришлось бы Вас просить об этом.
Кончаю мое письмо самым нежным, самым искренним приветом, пожеланием здоровья Вашей жене и Вам. Напишите мне о Вашей семье: сколько у Вас детей, какие они, сколько им лет?

Всего лучшего.

Марина Эфрон,
урожд<енная> Цветаева.

Адрес: Феодосия, Анненская ул<ица>, дача Редлих
Марине Ивановне Эфрон.
Р. S. С осени опять буду в Москве.

________

Хочется сказать Вам еще несколько слов о Сереже. Он очень болезненный, 16-ти лет у него начался туберкулез. Теперь процесс у него остановился, но общее состояние здоровья намного ниже среднего. Если бы Вы знали, какой это пламенный, великодушный, глубокий юноша! Я постоянно дрожу над ним. От малейшего волнения у него повышается t°, он весь — лихорадочная жажда всего. Встретились мы с ним, когда ему было 17, мне 18 лет. За три — или почти три — года совместной жизни — ни одной тени сомнения друг в друге. Наш брак до того не похож на обычный брак, что я совсем не чувствую себя замужем и совсем не переменилась, — люблю все то же и живу все так же, как в 17 лет.
Мы никогда не расстаемся. Наша встреча — чудо. Пишу Вам все это, чтобы Вы не думали о нем, как о чужом. Он — мой самый родной на всю жизнь. Я никогда бы не могла любить кого-нибудь другого, у меня слишком много тоски и протеста. Только при нем я могу жить так, как живу — совершенно свободная.
Никто — почти никто! — из моих друзей не понимает моего выбора. Выбора! Господи, точно я выбирала!
Ну, кончаю. Когда Вы увидите Асю, Сережу и меня — очень непохожих! — Вы все поймете.
И эта встреча будет!
— Бесконечное спасибо Вам за Все!

МЭ

_______________
Комментарии
1 - В. В. Розанов писал о М. Башкирцевой: «Секрет ее страдания в том, что она при изумительном умственном блеске — имела, однако, во всем только полуталанты».

Записная книжка 1

Sun, 25 Mar 2007 21:12:04 GMT

Феодосия, 6-го марта 1914 г., четверг.

Вчера Але исполнилось 1½ года. Ее новые слова:

«бось» — брось
«бёть» — бьет
«мутика» — музыка
огонь (раньше «аго»)
дома — на вопрос: «где Ася?»
«Аду»
«Дуда» — Андрюша
«паси» — спасиб
«сицяс» — сейчас
«асё» — осел

Всего больше 100 слов. А еще месяц назад было 43!
4^го вечером мы с Асей пошли выбирать ей подарок. Сначала зашли в один — еврейский,— впрочем и второй был еврейский. В первом мы перебрали почти все игрушки, ища идеального медведя «на всю жизнь». Такого не оказалось. Темно-коричневые и аппетитные по шерсти были с ужасными зловещими мордами. — «Но разве ребенок может понять выражение?» — утешала назойливая хозяйка магазина. — «Да, но мы к<а>к будем страдать!» — Другие медведи — цвета ржи — имели какую-то равнодушную внешность. Мохнатой куклы мне не хотелось, небьющиеся были тупы и тоскливы. Наконец мы выбрали одного — темного небольшого, с шелковистой шерстью, в настоящей медвежьей позе застывшего на своих крепких колесиках. Угрюмое выражение и общая солидность очаровали меня. Мы долго торговались, — я давала не больше трех. Наконец, она сошла на 3 р. 50. Но Ася убедила меня посмотреть в др<угом> магазине. Мы ушли, купив чудесную Ваньку-встаньку — настоящего русского, времен, когда мальчиков одевали в кафтанчики, бархатные шаровары и шапочки с павлиньим пером. Хозяйка провожала нас огорченными возгласами и возмущенными укорами. В другом магазине я сразу выбрала большого осла — настоящего, серого, трогательного, со сгибающимися ногами. Целый вечер я восторгалась им, целовала в морду и гладила. С<ережа> придавал ему какие-то небычайно подлые позы: выворачивал голову на спину, всячески выгибал ноги. Я искренне страдала. Читая перед сном «Лучше не жить» — роман из японской жизни, я всё время взглядывала на ослю, сидевшую рядом на столе, умилительно растопырив ноги.
На след<ующее> утро — Алиного полутарогодия — я ей дала его. Сначала она очень образовалась, гладила его, трогала за уши, целовала в головку, в первую минуту приняв его за «ау». Но когда он, потихоньку нажатый мной, вдруг неожиданно пискнул, она вся затряслась, заплакала и стала его отпихивать, недовольно и испуганно завывая и повторяя: «но, но, но, но, но, но, но!» «Няня! Няня!» «Ма-ма-ма…» «ух!» С этой минуты она его боится. Позабудет его голос — и целует, обнимает; он пискнет — сразу отмахивается и возмущенно воет — именно воет — без слез, нечто, вроде: «y-y-y», или «о-о-о!» С<ережа> всё время им ее пугает, наслаждаясь ее страхом.
В 10 час. мы отправились с ней к фотографу — уже не к Гольдштейну, а к Стамболи, к к<отор>ому я предварительно заходила. По дороге мы зашли к Асе, где повторилась обычная сцена с Андрюшей: Андрюша на руках у няни восторженно тянулся к Але и трогал ее за лицо. Аля говорила «in» и недовольно клонила голову на плечо своей няни. Совсем, к<а>к 11 месяцев назад, на

<Запись не окончена, не заполнена нижняя половина страницы.>

Записная книжка 1

Fri, 23 Mar 2007 08:04:30 GMT

Феодосия, 4-го марта 1914 г., вторник

Алины слова:
Мак
Макс — Макс Первая фраза:
«есь» — есть «Иди, кот!»
«туль» — стул Недавно она несколько раз сама поцеловала мне руку.
«той» — стой Целуется она очень хорошо — сухо и твердо.
сядь — сядь Когда ей скажешь: «Сделай т<а>к лапами», она, смеясь,
«мако» — молоко обеими руками обнимает за шею и целуется. Завтра ей 1 ½ года.
«бублю» — люблю
Соня — Соня
«анька» — ангел
«му» — муфта

Записная книжка 1

Wed, 14 Mar 2007 13:12:02 GMT

Феодосия. 2-го марта 1914 г., воскресение.

Алины новые слова:
«Пря» — Пра «шяпа» — шляпа
«тека» — щека «пато» — пальто
«тяй» — чай «сюп» — суп
«бака» — собака «бои» — брови
«ку» — вкусно «пит» — спит
«апо» — на пол «кики» — крик петуха — всего 78 слов

Вчера вечером я ей купила ангела — в моем вкусе: голубые крылья, золотые волосы, голубые глаза, голубая мантия и белая одежда с золотым пояском.
Показывая его сегодня Але, я спросила:
— «Аля, кто это?»
— «Аля!» и тотчас же подставила руку к губам, целуя воздух. Когда ее одевали на прогулку, она вспомнила и показывая рукой вверх на ангела, сказала: — «Аля!»
Сегодня маленькая Дора от портнихи принесла Алино новое летнее пальто — из темно-коричневого шелкового полотна с золотыми пуговицами и круглым воротником. С<ережа> находит ее в нем похожей на мальчика.

Письмо Е.Я. и В.Я. Эфрон

Tue, 06 Mar 2007 09:44:55 GMT

<В Москву>

Феодосия, 28-го февраля 1914 г, пятница

Милые Лиля и Вера,
Вчера получили окружное свидетельство¹, м<ожет> б<ыть> оно зачтется Сереже, если кто-н<и>будь похлопочет. Но влиятельных лиц здесь очень мало и хлопочут они неохотно, — противно обращаться, тем более, что это все незнакомые.
С<ережа> занимается с 7-ми часов утра до 12-ти ночи, — что-то невероятное. Очень худ и слаб, выглядит отвратительно. Шансы выдержать — очень гадательны: директор², знавший папу и очень мило относящийся к С<ереже>, и инспектор — по всем отзывам грубый и властный — в контрах. Кроме того, учителя, выбранные С<ережей>, никакого отношения к гимназии не имеют. Все это не предвещает ничего хорошего, и во всем этом виноват П<етр> Н<иколаевич>³, наобещавший бог весть каких связей и удач. — Enfin!* —
У нас весенние бури. Ветер сшибает с ног и чуть ли не срывает крышу. Последние дни мы по утрам гуляем с Максом — Ася и я. Макс очень мил, приветлив и весел, без конца рассказывает разные истории, держа нас по 1½ часа у входных дверей. — «А вот я еще вспомнил»...
Але скоро 1½ года. Посылаю Пра ее карточку. Она говорит около 70-ти слов, почти все верно — и понимает почти все повелительные наклонения. Недавно водила ее к д<окто>ру. Сердце и легкие отличные, но есть малокровие. Д<окто>р прописал железо. Пока до свидания! Всего лучшего, пишите.

МЭ

__________
Комментарии
*И вот! (фр.)
1 - Видимо, свидетельство о политической благонадежности, присланное из Петербурга; выдано С. Я. Эфрону Коронным Ленсманом Новокирского округа Выборгской губернии 4 февраля 1910 г.
По сведениям Д. А. Беляева, 3 февраля 1914 г. канцелярия Таврического губернатора запросила Департамент полиции относительно «сведений, могущих компрометировать политическую благонадежность» С. Я. Эфрона, «проживавшего в Финляндии на ст. Уса-Кирко, в Императорской санатории «Халила», где находился на излечении в течении 5 месяцев в 1909 г». В ответном письме Депрартамента полиции от 17 февраля 1914 г. сообщалось, что «об упоминаемом лице неблагоприятных в политическом отношении сведений в делах Департамента не имеется».
2 - Директором феодосийской мужской гимназии был в 1912 - 1915 гг. Сергей Иванович Бельцман.
3 - П. М. Лампси.

Записная книжка 1

Thu, 01 Mar 2007 09:47:33 GMT

Феодосия, 27-го февраля 1914 г., четверг.

Вчера я, желая взвесить Алю, раздела ее и поставила на ковер. Каково же было мое удивление, когда она вместо того, чтобы итти, отчаянно начала плакать и лицо ее совершенно исказилось от страха. — Она еще никогда не ходила без башмак<ов>. Вскоре, однако, она освоилась и стала смеяться.
Весит она 29 ф<унтов> с ½, но это после обеда, с барабанообразным животом, по к<отор>ому она радостно хлопала. Думаю, что ее настоящий вес сейчас около 28 ½ ф<унта>,— во всяком случае не меньше.
А часов в 11 вечера было такое происшествие: Аля проснулась и очень долго не засыпала, несмотря на убаюкивание няни. Не только не засыпала, но кричала, рычала и гнуснела. Тогда С<ережа>, выведенный из терпения, велел няне уйти в мою комнату, потушив предварительно свет, и запретил ей откликаться на Алины вопли. Сначала она плакала, за плачем последовали крики: «няня!», длившиеся минут 10, за «няней» — «мама», за «мамой» опять «няня», потом «Ася», за Асей — «дай! дай! дай!», «кукук», «ба-ба»,— т<а>к минут сорок.
Наконец она уснула, продолжая всхлипывать во сне, но спала всю ночь хорошо, чего не было уже ночей пять.
В Феодосии весенние бури с безумным ветром. Яркие лунные ночи. Третьего дня и вчера мы — Ася, Макс и я — гуляем до обеда. Были на Караимской слободке и вчера на Карантине.
Караимская слободка — совершеннейшая Италия. Узкие крутые улички, полуразрушенные дома из грубого пористого камня, арки, черные девушки в пестрых лохмотьях. Ася снимала. Мы дошли до Митридата, — белого здания с колоннами — в греческом стиле. У входа в помещающийся в нем музей древностей — два старинных огромных кудрявых итальянских льва. Я влезла на одного из них и села боком, к<а>к амазонка. Макс стал спереди, около морды. — Т<а>к сняла нас Ася. — Дорогой мы ели конфеты.
Вчера мы снова зашли к Александре Михайловне. Она лежала на диване больная.
— «Александра Михайловна! Вы спите?»
— «Нет, — лососинюсь.» — У нее был сердечный припадок.
Встретила она нас радостно.
—«Ну вот, — весна пришла, две мои милые девочки!» Мы немного посидели, поговорили о материях «глазки да лапки», чем привели в ужас Макса.

Записная книжка 1

Mon, 26 Feb 2007 08:37:14 GMT

Феодосия 26-го февраля 1914г., среда

Аля говорит еще:
ах
«урика»
«утка» — рука
Пра (с ясным «р» и смягченным «а»)
«Котика» — котик
«таталя»— татарин (это, впрочем, бессмысленно.)
«хашо»
«харшо» — хорошо
«йзя» — нельзя
«Котика» она начала говорить после того, к<а>к я ей машинально пропела несколько раз 2 строчки из колыбельной песни Эвы Адольфовны:

«И лупили кота
Попере-ек живота,
И лупили ко-ти-ка
Поперек жи-во-ти-ка»

И вдруг она начинает, подражая мне, протяжно напевать: «ко-ти-ка». Она говорит около семидесяти слов. За 4 мес. нашего пребывания здесь она выучила 55 слов,— приехала с 14^тью.
Недавно мы были с ней у д<окто>ра Фиделева. Его не оказалось дома и мы, дожидаясь, сидели в гостиной: я в кресле, Аля — на полу, играя моей муфтой. Войдя она было смело пошла, но несколько раз подряд скользила и падала на слишком натертом линолеуме. Она играла, я читала журнал «Женское дело». Особенно меня поразила женитьба 102 летнего старика на 100 летней девице (выражаюсь словами журнала!) и рождение от них ребенка, оказавшегося прапрапрадедом своего крестного отца.
Через ½ часа пришел д<окто>р — высокий симпатичный старик, принявший нас очень тепло. Аля отчаянно отбивалась и била его по чему попало. Крик стоял ужасный. Тем не менее он ее выслушал и выстукал. Сердце и легкие ее он нашел отличными, но обнаружил малокровие и прописал железо с йодом. В то время, к<а>к я ее одевала, она начала петь.
— «Ишь к<а>к поет! Милая!» — ласково сказал Фиделев.
Теперь Аля ходит аккуратно остриженная сзади, немного, к<а>к кучер — в скобку. Видна тонкая, длинная белая шейка. Волосы сзади — русые, на чолке — смешанные, на висках— почти белые.
21^го мы ее снимали. Все три карточки удачны. На одной она немного подняла голову и сдвинула брови и почему-то похожа на француженку; на другой — во весь рост, сидя на стульчике, глядит исподлобья и немного улыбается; на третьей — по грудь — у нее какой-то обиженный вид. Лучше всего вторая. Там она очаровательна.

Записная книжка 1

Thu, 22 Feb 2007 09:26:50 GMT

19-го февраля 1914 г., среда.

Сегодня Але 1 г. 5 ½ мес. и ровно год со смерти Бобылева.
Три-четыре дня была весна. Сегодня ясный день. Вчерашний снег быстро тает. Я провожала Сережу к Могилевскому, заходила в Воинское управление и теперь дома с Алей,— няня ушла за вещами.
Забыла в прошлый раз написать, что у Али нове шубка, капор и муфта — ее первая муфта, совпавшая с ее первым насморком! Все три вещи из золотисто-розового, вернее розовато-желтого кудрявого плюша. Пуговицы на шубке — большие плоские матово-золотые, к<а>к на моем старинном синем платье; капор отделан темно-золотыми лентами, такого же цвета шнурок на муфте. Шубка длинная, почти до самых калош, широкая, но все же сидит хорошо. Аля в ней выглядит настоящим барским ребенком — очень нарядным. Я каждый день в течение недели раза по два наведывалась к портнихе, напоминая этим Асе Акакия Акакиевича и его шинель. Кроме шубки — хотя это скорее осеннее пальто — у Али из новых вещей еше несколько летних платьиц — 2 белых батистовых, одно пикейное, одно красное — сшитых Асей, и шесть панталончиков.
Вчера вечером у Александры Михайловны зашел разговор о Масюсе, племяннице М. П. Латри, — трехлетней черненькой обезьянке с торчащим надо лбом чубом, перевязанным огненным бантом, и узкими, живыми — слегка японскими глазками.
Это «забавный» ребенок, мне совсем чуждый. Алекс<андра> Мих<айловна>, Ариадна Николаевна и Михаил Пелопидович наперерыв восторгались ее «словечками», причем привели такой случай: когда ей перевязывали палец куском марли, она сказала: — «Это «вуваль» собственно».
Ася говорила о Ириночке и Тане Лампси. А я слушала всё это и думала о том, к<а>к Аля через два года затмит всех Масюсь и Ириночек мира. И тайно торжествовала.
Об Aлe. Третьего дня я давала ей суп. Когда тарелка опустела, она неожиданно сказала: «сё» — всё. Да. еще одно: стоит кому-н<и>б<удь> или чему-н<и>б<удь> застучать в соседней комнате, к<а>к он идет к двери и говорит: «татам?» — кто там?

— «Кто милая?» — «Аля!» Новые слова:
— «Кто котенка?» — «Аля!» «мамака»
(Я ее иногда т<а>к зову.) «мака» — вроде мамочка
— «Кто гадкая?» — «Пи!» «сё» — всё
Эти два слова тесно у нее связаны. «ейщо» — еще
«ума» — умная

Вчера и сегодня ока восторженно дудит в Лилину дудку, приче голосом помогает звуку.

«мамака»
«мака» — вроде «мамочка»
«сё» — всё
«ейсё»
«айсё» — еще
«ума» — умная
«каей» — скорей
«капа» — капор

Записная книжка 1

Mon, 19 Feb 2007 10:33:07 GMT

Феодосия, 16-го февраля 1914 г., воскресение.

Сегодня Аля говорит:
«толя» кот
«толь» — стол «коти» — кот
«об» — лоб «татам?» — кто там?
«во» — волосы — всего, кажется, 53 слова, или 55.

По утрам она приходит ко мне в постель, где обыкновенно встречается с Кусакой.
Сегодня она взасос целовала его в спину — раз пять подряд — и, когда кончила, шерсть его на этом месте была вся мокрая.
— «Мокрый Кусака!» — сказала я, смеясь.
— «Пи!» — огорченно ответила Аля. (Удвойте ее ответ — и cтaнет ясно, в чем дело.)
Тогда я, чтобы проверить, спросила:
— «Кто хочет за маленькое?»
— «Пи!» повторила Аля.
Это она научилась понимать совершенно самостоятельно — от частого повторения.
Еще одно ее самостоятельное открытие. Она что-то говорила: «ми».
— Кто «ми»?» — спросила я машинально и вдруг услышала в ответ: — «Аля!»
Сейчас читаю в мамином дневнике, 5-го марта 1894 г., суббота, (мне тогда было 1 г. 5 мес. 1 нед.)
«Маруся растет и развивается не по дням, а по часам. Она повторяет почти все слова, к<отор>ые слышит и у нее такая потребность говорить, что она по целым часам болтает всякий вздор, из к<оторо>го ничего понять нельзя; но говорит она с такой серьезной миной, с таким сосредоточенным взглядом, и то в форме вопроса (причем она обижается, если ей не отвечают), то в форме возражения, а иногда делает серьезные замечания на своем специальном жаргоне по поводу проезжающей «дэидзики» (лошадки), или бегущей «уа-уа» (собаки). В тех случаях, когда она спешит поделиться впечатлениями, получаемыми из окна, она бесцеремонно обеими ручками поворачивает мою голову в ту сторону, куда ей нужно. Она очень крупная девочка и у нее уже 14 зубов, хотя ей нет и полутора года».
Тогда мне было на неделю меньше Али. Я, очевидно, говорила больше, хотя Аля для своего возраста очень развита и сознательна. 1 г. 5 мес. у нее вышел 16^ый зуб,— даже раньше, а у меня их в ее время было 14. Скоро Але 1 г. 5 ½ мес.,— через 3 дня.

Чародей

Wed, 14 Feb 2007 12:25:38 GMT

Анастасии Цветаевой

Он был наш ангел, был наш демон,
Наш гувернер — наш чародей,
Наш принц и рыцарь. — Был нам всем он
Среди людей!

В нем было столько изобилий,
Что и не знаю, как начну!
Мы пламенно его любили —
Одну весну.

Один его звонок по зале —
И нас охватывал озноб,
И до безумия пылали
Глаза и лоб.

И как бы шевелились корни
Волос, — о, эта дрожь и жуть!
И зала делалась просторней,
И уже — грудь.

И руки сразу леденели,
И мы не чувствовали ног.
— Семь раз в течение недели
Такой звонок!

Он здесь. Наш первый и последний!
И нам принадлежащий весь!
Уже выходит из передней!
Он здесь, он здесь!

Он вылетает к нам, как птица,
И сам влетает в нашу сеть!
И сразу хочется кружиться,
Кричать и петь.

Прыжками через три ступени
Взбегаем лесенкой крутой
В наш мезонин — всегда весенний
И золотой.

Где невозможный беспорядок —
Где точно разразился гром
Над этим ворохом тетрадок
Еще с пером.

Над этим полчищем шарманок,
Картонных кукол и зверей,
Полуобгрызанных баранок,
Календарей,

Неописуемых коробок,
С вещами не на всякий вкус,
Пустых флакончиков без пробок,
Стеклянных бус,

Чьи ослепительные грозди
Clinquantes, eclatantes grappes* —
Звеня опутывают гвозди
Для наших шляп.

Садимся — смотрим — знаем — любим,
И чуем, не спуская глаз,
Что за него себя погубим,
А он — за нас.

Два скакуна в огне и в мыле —
Вот мы! — Лови, когда не лень! —
Мы говорим о том, как жили
Вчерашний день.

О том, как бегали по зале
Сегодня ночью при луне,
И что и как ему сказали
Потом во сне.

И как — и мы уже в экстазе! —
За наш непокоримый дух
Начальство наших двух гимназий
Нас гонит двух.

Как никогда не выйдем замуж,
— Так и останемся втроем! —
О, никогда не выйдем замуж,
Скорей умрем!

Как жизнь уже давным-давно нам —
Сукно игорное: — vivat!
За Иоанном — в рай, за доном
Жуаном — в ад.

Жерло заговорившей Этны —
Его заговоривший рот.
Ответный вихрь и смерч, ответный
Водоворот.

Здесь и проклятья, и осанна,
Здесь всё сжигает и горит.
О всем, что в мире несказанно,
Он говорит.

Нас — нам казалось — насмерть раня
Кинжалами зеленых глаз,
Змеей взвиваясь на диване!..
О, сколько раз

С шипеньем раздраженной кобры,
Он клял вселенную и нас, —
И снова становился добрый...
Почти на час.

Чревовещание — девизы —
Витийства — о, король плутов! —
Но нам уже доносят снизу,
Что чай готов.

Среди пятипудовых теток
Он с виду весит ровно пуд:
Так легок, резок, строен, четок,
Так страшно худ.

Да нет, — он ничего не весит!
Он ангельски — бесплотно — юн!
Его лицо, как юный месяц,
Меж полных лун.

Упершись в руку подбородком, —
О том, как вечера тихи,
Читает он. — Как можно теткам
Читать стихи?!

О, как он мил, и как сначала
Преувеличенно-учтив!
Как, улыбаясь, прячет жало
И как, скрестив

Свои магические руки,
Умеет — берегись, сосед! —
Любезно отдаваться скуке
Пустых бесед.

Но вдруг — безудержно и сразу! —
Он вспыхивает мятежом,
За безобиднейшую фразу
Грозя ножом.

Еще за полсекунды чинный,
Уж с пеной у рта взвел курок. —
Прощай, уют, и именинный,
Прощай, пирог!

Чай кончен. Удлинились тени,
И домурлыкал самовар.
Скорей на свежий, на весенний
Тверской бульвар!

Нам так довольно о Бодлере!
Пусть ветер веет нам в лицо!
Поют по-гоголевски двери,
Скрипит крыльцо. —

В больших широкополых шляпах
Мы, кажется, еще милей...
— И этот запах, этот запах
От тополей.

Бульвар сверкает. По дорожке
Косые длинные лучи.
Бегут серсо, за ними ножки,
Летят мячи,

Другие остаются в сетках.
Вот мальчик в шапочке «Варяг»
На платьице в шотландских клетках
Направил шаг.

Сияют кудри, щечки, глазки,
Ревун надулся и охрип.
Скрипят колесами коляски,
— Протяжный скрип. —

Там мама наблюдает зорко
За девочкой с косой, как медь.
В одной руке ее — ведерко,
В другой — медведь.

Какой-то мальчик просит кашки.
Ох, как он, бедный, не дорос
До гимназической фуражки
И папирос!

О вейтесь, кудри, вейтесь, ленты!
Увы, обратно нет путей!
Проходят парами студенты
Среди детей.

Играет солнце по аллеям...
— Как жизнь прелестна и проста! —
Нам ровно тридцать лет обеим:
Его лета.

О, как вас перескажешь ныне —
Четырнадцать — шестнадцать лет!
Идем, наш рыцарь посредине,
Наш свой — поэт.

Мы по бокам, как два привеска,
И видит каждая из нас:
Излом щеки, сухой и резкий,
Зеленый глаз,

Крутое острие бородки,
Как злое острие клинка,
Точеный нос и очерк четкий
Воротничка.

(Кто с нашим рыцарем бродячим
Теперь бредет в луче златом?..)
Над раскаленным, вурдалачьим,
Тяжелым ртом, —

Уса, взлетевшего высоко,
Надменное полукольцо...
— И всё заглядываем сбоку
Ему в лицо.

А там, в полях необозримых,
Служа Небесному Царю,
Чугунный правнук Ибрагимов
Зажег зарю.

На всём закат пылает алый,
Пылают где-то купола,
Пылают окна нашей залы
И зеркала.

Из черной глубины рояля
Пылают гроздья алых роз.
— «Я рыцарь Розы и Грааля,
Со мной Христос,

Но шел за мной по всем дорогам
Тот, кто присутствует и здесь.
Я между Дьяволом и Богом
Разорван весь.

Две правды — два пути — две силы –
Две бездны: Данте и Бодлер!»
О, как он по-французски, милый,
Картавил «эр».

Но, милый, Данте ты оставишь,
И с ним Бодлера, дорогой!
Тихонько нажимаем клавиш,
За ним другой —

И звуки — роем пчел из улья —
Жужжат и вьются — кто был прав?!
Наш Рыцарь Розы через стулья
Летит стремглав.

Он, чуть ли не вселенной старше —
Мальчишка с головы до пят!
По первому аккорду марша
Он весь — солдат!

Чу! — Звон трубы! — Чу! — Конский топот!
Треск барабана! — Кивера!
Ах, к черту ум и к черту опыт!
Ура! Ура!

Он Тот, в чьих белых пальцах сжаты
Сердца и судьбы, сжат весь мир.
На нем зеленый и помятый
Простой мундир.

Он Тот, кто у кремлевских башен
Стоял во весь свой малый рост,
В чьи вольные цвета окрашен
Аркольский мост.

Должно быть бледны наши лица,
Стук сердца разрывает грудь.
Нет времени остановиться,
Нет сил — вздохнуть.

Магическою силой руки
По клавишам — уже летят!
Гремят вскипающие звуки,
Как водопад.

Цирк, раскаленный, как Сахара,
Сонм рыжекудрых королев.
Две гордости земного шара:
Дитя и лев.

Под куполом — как царь в чертоге
Красуется британский флаг.
Расставив клетчатые ноги,
Упал дурак...

В плаще из разноцветных блесток,
Под говор напряженных струн,
На площадь вылетел подросток,
Как утро — юн!

— Привет, милэди и милорды! —
Уже канат дрожит тугой
Под этой маленькой и твердой
Его ногой.

В своей чешуйке многозвездной,
— Закончив резвый пируэт, —
Он улыбается над бездной,
Подняв берет.

Рояль умолкнул. Дребезжащий
Откуда-то — на смену — звук.
Играет музыкальный ящик,
Старинный друг,

Весь век до хрипоты, до стона,
Игравший трио этих пьес:
Марш кукол — Auf der Blauen Donau** —
И экосез.

В мир голосов и гобеленов
Открылась тайная тропа:
О, рай златоволосых венок!
О, вальс в три па!

Под вальс невинный, вальс старинный
Танцуют наши три весны, —
Холодным зеркалом гостиной —
Отражены.

Так, залу окружив трикраты,
— Тройной тоскующий тростник, —
Вплываем в царство белых статуй
И старых книг.

На вышке шкафа, сер и пылен,
Видавший лучшие лета,
Угрюмо восседает филин
С лицом кота.

С набитым филином в соседстве
Спит Зевс, тот непонятный дед,
Которым нас пугали в детстве,
Что — людоед.

Как переполненные соты —
Ряд книжных полок. Тронул блик
Пергаментные переплеты
Старинных книг.

Цвет Греции и слава Рима, —
Неисчислимые тома!
Здесь — сколько б солнца ни внесли мы,
Всегда зима.

Последним солнцем розовея,
Распахнутый лежит Платон...
Бюст Аполлона — план Музея —
И всё — как сон.

Уже везде по дому ставни
Захлопываются, стуча.
В гостиной — где пожар недавний? —
Уж ни луча.

Все меньше и все меньше света,
Все ближе и все ближе стук...
Уж половина кабинета
Ослепла вдруг.

Еще единым мутным глазом
Белеет левое окно.
Но ставни стукнули — н разом
Совсем темно.

Самозабвение — нирвана —
Что, фениксы, попались в сеть?! —
На дальних валиках дивана
Не усидеть!

Уже в углу вздохнуло что-то,
И что-то дрогнуло чуть-чуть.
Тихонько скрипнули ворота:
Кому-то в путь.

Иль кто-то держит путь обратный
— Уж наши руки стали льдом —
В завороженный, невозвратный
Наш старый дом.

Мать под землей, отец в Каире...
Еще какое-то пятно!
Уже ничто смешное в мире
Нам не смешно.

Уже мы поняли без слова,
Что белое у шкафа — гроб.
И сердце, растеряв подковы,
Летит в галоп.

— «Есть в мире ночь. Она беззвездна.
Есть в мире дух, он весь — обман.
Есть мир. Ему названье — бездна
И океан.

Кто в этом океане плавал —
Тому обратно нет путей!
Я в нем погиб. — Обратно, Дьявол!
Не тронь детей!

А вы, безудержные дети,
С умом, пронзительным, как лед, —
С безумьем всех тысячелетий,
Вы, в ком поет,

И жалуется, и томится —
Вся несказанная земля!
Вы, розы, вы, ручьи, вы, птицы,
Вы, тополя —

Вы, мертвых Лазарей из гроба
Толкающие в зелень лип,
Вы, без кого давным-давно бы
Уже погиб

Наш мир — до призрачности зыбкий
На трех своих гнилых китах —
О, золотые рыбки! — Скрипки
В моих руках! —

В короткой юбочке нелепой
Несущие богам — миры,
Ко мне прижавшиеся слепо,
Как две сестры,

Вы, чей отец сейчас в Каире,
Чьей матери остыл и след —
Узнайте, вам обеим в мире
Спасенья нет!

Хотите, — я сорву повязку?
Я вам открою новый путь?»
«Нет, — лучше расскажите сказку
Про что-нибудь...»

О Эллис! — Прелесть, юность, свежесть,
Невинный и волшебный вздор!
Плач ангела! — Зубовный скрежет!
Святой танцор,

Без думы о насущном хлебе
Живущий — чем и как — Бог весть!
Не знаю, есть ли Бог на небе! —
Но, если есть —

Уже сейчас, на этом свете,
Все до единого грехи
Тебе отпущены за эти
Мои стихи.

О Эллис! — Рыцарь без измены!
Сын голубейшей из отчизн!
С тобою раздвигались стены
В иную жизнь...

— Где б ни сомкнулись наши веки
В безлюдии каких пустынь —
Ты — наш и мы — твои. Во веки
Веков. Аминь.

15 февраля — 4 мая 1914

_________
Комментарии
*Звенящие, лопающиеся гроздья (фр.).
**На Голубом Дунае (нем.).

Записная книжка 1

Mon, 12 Feb 2007 07:34:45 GMT

Феодосия, 15-го февраля 1914 г., суббота — масляница.

Аля говорит еще:
«кацо»
«кайцо» — кольцо
«хось» — хвост
«уси» — усы у кота
«басе» — браслет
«Куси» — Кусака
«каля» — коляска
«хоп» — когда ее спускаешь на землю.
Разговор к<а>к-будто подвигается.

***

Fri, 09 Feb 2007 10:13:09 GMT

Над Феодосией угас
Навеки этот день весенний,
И всюду удлиняет тени
Прелестный предвечерний час.

Захлебываясь от тоски,
Иду одна, без всякой мысли,
И опустились и повисли
Две тоненьких моих руки.

Иду вдоль генуэзских стен,
Встречая ветра поцелуи,
И платья шелковые струи
Колеблются вокруг колен.

И скромен ободок кольца,
И трогательно мал и жалок
Букет из нескольких фиалок
Почти у самого лица.

Иду вдоль крепостных валов,
В тоске вечерней и весенней.
И вечер удлиняет тени,
И безнадежность ищет слов.

Феодосия, 14 февраля 1914

Записная книжка 1

Thu, 08 Feb 2007 05:35:12 GMT

Феодосия, 12-го февраля 1914 г., среда.

Алины новые слова:
«га» — глаз
«цеси» — часы
«буба» — бублик
Кроме того, она начиная с вчерашнего дня к<а>к-то странно изменяет слово: «мама»,— то «маматка», то «мамка» и сегодня утром «мамака» — д<олжно> б<ыть> в память Валерииной прабабушки, вылезавшей по ночам в форточку на крышу и умершей — о, ужас! — в моей комнатке со звездами (в Трехпрудном).
Аля уже несколько дней простужена — сильные насморк и кашель,— но вчера она всё-таки выходила,— было очень тепло.
Сегодня прелестный день. Я выходила кормить собак остатками ветчины и ничего не могу сказать о красоте этого серо-голубого чуть-чуть прохладного утра. Хочется писать стихи, но к<а>к-то нет размеров. А хочется написать что-н<и>б<удь> особенное. Но я ленива, а большие стихи все-таки требуют усилий, особенно начало,— я всегда начинаю с конца.
Последние вечера мы с Асей думаем о Розанове. Ах, он умрет и никогда не узнает, к<а>к мы безумно его понимали и трогательно искали на Итальянской, в Феодосии, зная, что он в Москве! Милый Розанов! Милый, чудныйм старик, сказавший, что ему 56 лет и что всё уже поздно. Но я знаю, к<а>к безнадежны письма к таким, к<а>к он, и не могу вынести тоски в ожидании письма, к<отор>ое — я знаю! — не придет. Ах, это такая боль! Все равно что писать Марии Башкирцевой или Беттине.
Вчера вечером неожиданный и невероятный случай. Я копалась вкнижном шкафу у Редлихов, отыскивая, что прочесть Лескова. Вдруг входит Соня и говорит, что меня спрашивают какие-то барышни. Я пригласила их в комнату к Лизе. Обе — громадные, толстые, с некрасивыми плоскими русскими лицами. Одной лет за 30, другой около 20^ти,— обе одинаково безнадежны.
Заговорила старшая: «Вот мы ставим любительский спектакль «Женитьба»…
— «Сейчас попросят участвовать»,— с неудовольствием подумала я. — Но нет! — «И вот нам нужно платье для невесты. У Вас, кажется, есть такое платье — васильковое — мне говорила Mme Сеневич»…
— «Да, есть»…
— «Т<а>к не могли бы Вы его нам одолжить?»
— «Нет, это совершено невозможно», строго ответила я — «я своих платьев на прокат не даю.»
— «К<а>к жаль. А у нас спектакль завтра.»
— «Совершенно невозможно.»
Уходя одна из них сказала: «Ну, т<а>к мы сейчас поедем к Клеопатре»…
— «Да, это будет лучше»,— довольно громко заметила я.
Я была взбешена. Но это, кажется, была не наглость, а просто глупость — наивная и непроходимая.

М.И. Цветаева - Е.Я. Эфрон

Mon, 05 Feb 2007 11:51:16 GMT

В Москву

Феодосия, 9-го февраля 1914 г., понедельник

Милые Лиля и Вера,
У нас весна, – вчера ходили без пальто. Чудный теплый ветер, ослепительное море, ослепительные стены домов.
С<ережа> недавно начал заниматься с гимназическим французом¹, к<отор>ый живет за городом. Целый ряд довольно безобразных и громадных вилл почти на самом берегу, отделенном от улицы узкой полосой железной дороги. Мы с Асей почти каждый раз ходим провожать С<ережу> и каждый раз не знаем, что делать с этой непередаваемой красотой вечернего моря и вечернего неба над ним.
Ася с апреля думает ехать в Коктебель, нам с С<ережей> придется из-за экзаменов оставаться здесь до первых чисел июля. Где вы обе, вернее каждая из вас, думаете быть летом? Лиля, Вы ненавидите планы и от таких вопросов делаете зловредное лицо, – поэтому я спрашиваю.
Посылаю две карточки Али, – одну вам обеим, другую Пра. Это было месяц назад, с тех пор Аля выросла на сантиметр, а волосы – на два.
В среду будет готова ее новая шубка, вернее осеннее пальто из кудрявого желто-розового плюша с капором и муфтой. Я отчасти живу этой перспективой, – o, misere!*
За этот месяц Аля окончательно научилась ходить – почти не падает и почти бегает. Сейчас она простужена и не выходит. Недавно к ней поступила новая няня – 19-ти лет, высокая, худая, очень тихая и ласковая, кроме того – «наклонная к штунде», к<а>к выразилась дама, дававшая о ней рекомендацию.
Уж не знаю, считать ли это плюсом, или минусом.
Аннету (Лиля, плачьте!) я рассчитала из-за ее постоянного отсутствия в детской и хождения в гости на 12 часов и больше, – последний раз на 16!
У Аси няни меняются с подавляющей быстротой: московская няня уехала из-за «наклонности к эпилепсии», другую муж-солдат снял с места под предлогом смерти матери, третью в настоящее время сбивает мать.
У Андрюши с кормилицами было 10 нянь (за 1 ½ г.), у Али за 1 г. 5 мес. – 9!
И сколько еще будет!
Лиля, Аля от внутренней подлости разучилась произносить Ваше имя, что с Вашей точки зрения делает ее глупее, чем 4 месяца назад. Вместо прежнего ясного и отчетливого: «Лиля» она говорит «Лля» или к<а>к-то еще хуже. Виновата в этом не я, – я часто напоминаю ей о Вас.
Лиля, громадное спасибо за чудную материю на переплет, – лучшую из всех моих. Свисток Андрюша принял восторженно.
– Дядя и тетя адски поглупели, – оба².
Он лепечет что-то непонятное, странно поблескивая своими стеклянными глазами. Сюжет его последней картины: ряд кипарисов на темно-синем небе, под кипарисами каменный старик, держащий в руках череп и две кости**. Рядом со стариком голова девушки, величиной с четырех таких стариков (одна голова!). Белокурые волосы, синие глаза и ярко-розовые щеки. На голове густой креп, а в руке – вместо костей – букет из необычайно пронзительных цветов. Всё это называется: «Продавщица цветов на кладбище». А<лиса> Ф<едоровна> тоже глупа, несмотря на всю свою симпатичность. Напр<имер> она готова часами плакать из-за того, что дядя не съел – вернее не доел – огромной миски с разбухшим в теплой воде крыжовником.
Лиля, сочувствуйте!
Кроме того она невероятно-суетлива и вся дрожит… несмотря на всю свою симпатичность.
О П<етре> Н<иколаевиче>³ уже не говорю: он окончательно пропах чесноком и записался.
Когда входишь с весенней улицы в его квартиру, сразу качаешься от этого оглушительного запаха чесноку и вечно-закрытых окон. Приходится вспоминать изречение какого-то француза: «Pourquoi l’air est-il bon a campagne? – Parce que les paysans n’ouvrent pas les fenetres»***.
– Но сама Феодосия очаровательна, и я никогда не пожалею, что осталась здесь на зиму.
Всего лучшего. Поцелуйте за меня Пра и передайте ей Алину карточку.
Какие новости в Москве? Кто у Вас бывает? Всё хочу знать.
До свидания.

МЭ

____________
Комментарии
*О, убожество! (фр.).
**В тексте рисунок двух скрещенных костей.
***«Почему в деревне такой чистый воздух? – Потому что жители никогда не открывают окон» (фр.).
1 - Видимо, с Ш.А. Бленаром.
2 - Э.М. и А.Ф. Редлихи. «Дядей» и «тетей» Редлихи приходились В.А. Рогозинскому. Еще в ноябре 1913 г. Волошин писал Ю.Л. Оболенской: «В Феодосии поселились Марина и Сережа. Устроились они на горе у дяди и тетки Рогозинского. Те их уплемяннили. Их точно под крыло курице вместо ее яиц подложили. И об них там заботятся трогательно».
3 - П.Н. Лампси.

Записная книжка 1

Sat, 03 Feb 2007 20:47:14 GMT

Феодосия, 7-го февраля 1914 г., пятница.

Третьего дня Але исполнилось 1 г. 5 мес.
Ее новые слова:
«бо» — больно
«майя» — Марина
«байя» — обезьяна
дай
«адём» — пойдем
«Бабо» — Барбос
4^го к ней поступила новая няня — Клавдия, 19^ти лет, высокая, худая, с тихим голосом. Аннету я рассчитала из-за ее вечных пропаданий на кухне у Редлихов, особенно же и главным образом за то, что она идя в гости и обещав вернуться к вечеру, вернулась в 9 час. утра. Аля эту ночь спала страшно беспокойно, т<а>к что я в конце концов — это было во втором часу утра — взяла ее к себе в кровать. Она лежала молча, с открытыми глазами.
4^го мы с Асей и новой, только что пришедшей няней пошли за рекомендацией последней. Нас встретила пожилая толстая женщина в капоте и к<а>к-то буйно — a la megere¹— повязанная платком. Я робко пролепетала что-то о цели нашего прихода.
— «Ничего не слышу!» крикливо воскликнула женщина и, отбиваясь от нескольких неистово лаявших собак, прошла куда-то вперед. Мы за ней.
— «Мы пришли, чтобы узнать…», громко начала я.
— «Да я не глухая пока, слава Богу! Это вот собаки мешали слушать», перебила меня хозяйка.
У нее было кругловатое желтое лоснящееся неглупое и доброе лицо. Мне стало смешно от такого начала. К тому еще в комнату влетели собаки: две таксы — одна жирная, вроде Балина — какая-то лохматка и еще какая-то. Они буйно лаяли и подпрыгивали, перебивая рассказ хозяйки о Клавдии, впрочем быстро сменившийся другим — о какой-то кухарке и зубной боли и окончившийся восклицайнием: «К<а>к, это Вам нужно няню? Вы такая детка!»
В этой женщине, несмотря на весь ее комизм, не было мещанства, а наоборот — что-то подкупающее и искреннее. Говоря о новой няне, она между прочим сказала: «Да, она у нас читает. Толстого очень любит. А насчет вещей — можете не беспокоиться, ничего не тронет. Ну, да кто любит Толстого — не станет воровать». Сказав еще что-то, она вдруг спросила:
— «Вы христианки?»
— «Т. е. к<а>к? Да, конечно: настоящие русские, из Москвы».
— «Вы не удивляйтесь, что я т<а>к спросила. Бывают же и нехристиане. Значит, вы верите Божию Матерь и ангелов?»
— «Да, конечно».
— «И раз они, действительно, были, к<а>к это свидетельствуют апостолы, почему же не могли сохраниться их изображения? А вот штундисты разбивают и сжигают их. Нет, это мне не нравится!»
Оказалось, что новая няня наклонна к штунде.
Мы вышли из этого intérieur²,— день был весенний — и нас охватила какая-то тоска по роскоши и свободе. Ася рассказала мне, к<а>к до приезда в Феодосию искала с Марусей Трухачевой няню и в каких разных interieur им пришлось бывать. Рассказала между прочим о какой-то очаровательной женщине (кажется жене переводчика Ликиардопуло), вышедшей к ней в переднюю, куда из гостиной досилась музыка,— были гости.— «Ах, клянусь, если бы я была на ее месте, я бы просто взяла меня за руку и сказала: „Слушайте, довольно про нянь. Теперь пойдемте ко мне, у меня гости, я Вас познакомлю“. К<а>к можно этого не сделать?» горячо гооворилаАся.
Итак Але 1 г. 5 мес. В ней 81 сантиметр длины. За этот месяц она хорошо научилась ходить. Всего она говорит 43 слова, — некоторые редко, но осмысленно. Асю она зовет: «Ахя». Алиса Фед<оровна> привезла ей из Москвы две прелестные игрушки: пирамиду из разноцветных блестящих кружков, кончающихся зеленой привинчиваюйся шишечкой и обезьяну на колесах, пищащую и кланящуюся при быстрой езде. Скоро у Али будут новые панталончики с швейцарским милым шитьем и новая шубка и капор из розовато-желтого кудрявого плюша. М<ожет> б<ыть> выйдет и муфта.
Ася сшила ей несколько летних платьиц: два батистовых из папиной белой материи, подаренной, каж<ется>, на Рождество,— одно совсем коротенькое, с крылышками, другое с пышными рукавчиками и низко начинающейся собранной юбочкой; почти такое же из материи, вроде пикэ и красное — огненное — с крылышками. Всех пока 4. Будет еще одно белое батистовое, одно красное и 2 пикейных.
Господи, куда они потом все денутся? Tyда же верно, куда делись и все наши вликолепные детские trousseaux³ из Лондона и Парижа!

Où va la feuille de rose
Et la feuille de laurier!⁴ —

Пошел дождь. Несколько капель горят на <окне>. В сером небе — два серебряных, страшно ярких просвета. Покачиваются ветки, порывами налетает ветер. Собачий лай и детские голоса. В соседней комнате занимается С<ережа> и изредка что-то говорит. На выступе печки растянувшись спит Кусака. Сейчас ровно четверть пятого.
Вчера С<ережа> снимал Алю. Обе карточки хорошо сняты, но ни на одной Аля не красива. Одна слегка напоминает коктебельского «прокурора», другая лучше, но все же это не Алино прелестное лицо.

___________
Комментарии
1 - как мегера (фр.)
2 - интерьера (фр.)
3 - вещи (фр.)
4 - Куда и лист лавровый мчится
И легкий розовый листок! (фр.) — Пер. В. А. Жуковского.

Записная книжка 1

Mon, 25 Dec 2006 10:01:47 GMT

Феодосия, 31-го января 1914 г., пятница.

26^го и 27^го мы с Алей были у Аси. Первая встреча Али с Андрюшей — первая более или менее сознательная — прошла следующим обр<азом>: Ася была у меня, и я вдруг решила пойти к ней с Алей, к<отор>ая около двух с половиной месяцев не была в городе,— с последнего снимания у Гольдштейна. С горы я несла ее на руках, у гимназии повела за руку, чувствуя нечто, вроде гордости за то, что у меня такая большая дочь. Придя к Асе, я посадила Алю на диван и начала раздевать. Подошел Андрюша. Мгновение любопытного молчания. Аля первая его прерывает: «Ми!» и гладит Андрюшу по голове. Потом Андрюша начал плакать, увидев свою няню и просясь к ней на руки. Но няня ушла, и он снова занялся Алей,— больше, чем она им. Были ужасно смешные минуты — нестерпимо-смешные! — когда они молча и пристально смотрели друг на друга. Потом началось рассматривание и осторожное потрогивание башмак<ов> друг у друга, толканье друг друга в спину — первым начал толкаться Андрюша — взаимное давание и отнимание трех плюшевых медведей, одного петуха (субботинского) и одной утки. Андрюша по обыкновению внезапно принимался плакать — до того пронзительно, что Аля пугалась и с тревожной гримасой глядела ему в рот. У Андрюши переход от плача к смеху — мгновенный. Широко раскрытый плачущий рот тотчас же вытягивается в веселую улыбку. Ася зовет его сангвиником. Аля и Андрюша совершенно разные. Аля выше и стройнее и кажется старшей. У Али глаза огромные, ярко-голубые; у Андрюши — обыкновенной величины, темно-серые, очень блестящие; рот у Али узкий, изогнутый, скорее бледный; у Андрюши — крупный, пухлый, бесформенный, яркий; Аля очень бледная, с желтоватым оттенком; Андрюша — белый с легко появляюшимся румянцем; у Али волосы сзади русые, спереди желтовато-белые, густые, довольно жесткие, сзади отвисают; у Андрюши — золотистые с сильным блеском, жидкие, особенно на висках и мягкие, к<а>к шелк; лоб у Али огромный, очень крутой, затылок — обыкновенный; у Андрюши, наоборот, очень выдающийся затылок и обыкновенный, хотя тоже очень большой, — лоб; нос у Али детский, слегка вздернутый,— у А<ндрюши> прямой и четкий. Аля не капризна, почти не плачет, очень послушна, очень обидчива, что у нее выражается слезами на глазах и умоляющим возгласом: «ми!». — Андрюша капризен, вечно плачет, непослушен и гораздо менее сознателен. Но в общем мил и симпатичен своими мгновенными переходами от слез к смеху и общим добродушием. Манера говорить у них также различна. Аля повторяет слога — совершенно правильно — и называет два первых, Андрюша повторяет по-своему все слово, напр<имер>: «ботити» — ботики.
Потом мы Алю одели мальчиком — в темно-синий Андрюшин костюмчик, в к<отор>ом она выглядела маленьким принцем en petit*.

________
Комментарии
* в миниатюре (фр.).

Записная книжка 1

Fri, 22 Dec 2006 07:01:49 GMT

Феодосия, 25-го января 1914 г., суббота.

Сейчас Аля лежала ничком на ковре, опершись на руки и барабаня ногами. Вообще она целый вечер нарочно падает и ходит на четвереньках. Сейчас она упала нечаянно, споткнувшись о завернувшийся угол ковра и, встав, начала осторожно расправлять его.
Скоро едем с С<ережей> в офицерское собрание. Я в новом платье.
Аля, желая спуститься на пол, стала говорить: «Иди»,— раньше было: «на».
Да! Сидя на ковре, она била себя по ногам. Я сказала ей: «Аля, нельзя бить ножку!» Тогда она сказала: «ми» и стала гладить обиженную ногу в желтой туфельке.
Недавно С<ережа> прислал ее ко мне с апельсином. Алины громадные голубые глаза и этот яркий апельсин чудесно подходили друг к другу и привели меня в восторг.
Сын прислуги Сони — Ваня — обожает Алю; поджидает ее гулять, стучит ей в окно, убирает с дороги каждый камень. Это необыкновенно милый, тихий и воспитанный мальчик. Вот образец его разговора: — «А у меня фонарик есть со свечечкой. Вот я вечером пойду с ним гулять,— если Алечка выйдет. Она его еще не видала». На Рождество он играл с Волчком «в свадьбу», нацепив ему на хвост бумажку. — Очевидно,— венок невесты!
У Али сзади начинают завиваться волосы. Из них уже выходит косичка в три переплета.

Записная книжка 1

Wed, 20 Dec 2006 07:03:25 GMT

Феодосия, 24-го января 1914 г., пятница.

Аля, покачиваясь на ногах, сама себя убаюкивает, иногда даже на ходу. Кроме того, она говорит в рифму, к<а>к здешний полицемейстер.
— «Мама!» — «Что, Аля?» — «Тама!» и больше ничего. За последний месяц она к<а>к-то вяло воспринимает новые слова, повторяя только первый слог. Проснувшись часов в 10 вечера — она ложится в семь — она долго не спит, рыча на няню. Сегодня во сне я ей показывала какой-то громадный киот с множеством лампад на длинных серебряных цепочках. Это было в Трехпрудном, в зале — совершенно пустой. Чтобы привлечь Алино внимание и заставить ее запомнить Трехпрудный навсегда, я раскачивала эти лампады —даже слишком — они могли упасть — и, показывая наверх, говорила: «Видишь, Аля, там — Бог»,— на иконах.
Сегодня во сне я ярко, точно, к<а>к в жизни ощутила первую любовь. Это было, кажется, в 1812 г., в Трехпрудном. Нас было человек 20, запертых в доме, и мы должны были умереть. Среди других был какой-то юноша лет 18^ти, кажется — Ваня. Мы безумно друг друга любили, любовь вырастала на наших глазах. В доме была тревога, ждали смерти. И вот кто-то заиграл вальс. Я подошла к Ване, и мы начали танцевать. Я просила играть медленней. Танцуя, мы не заметили, к<а>к опустела зала, а когда вышли в парадное, то увидели, что половина заключенных успела спастись. Но нам было поздно,— у ворот двора стояла полиция. — Я помню чувство счастливой покорности судьбе — «т<а>к надо». У этого Вани были черные глаза и черные волосы и еле пробивающиеся черные усики. И потому что его звал и Ваней, я поняла, что это 1812 год. Это простое имя т<а>к идет к 12^му году!
Сегодня за обедом — за нашим — она вдруг принесла мне орех из мешка, лежащего на полосатом диване в моей комнате.—«На!» Смотрю, несет другой, за ним — третий,— т<а>к 16. После 16^го за каждый новый давала ей ложку розового муса,— таким образом она принесла их всего 21, т. е. прошлась взад и вперед 42 раза! И всё по одному ореху! Она жадно ест известку,— везде где может. Но стоит сказать ей: «Аля, что ты ешь?» — и она начинает отчаянно плакать, пряча голову на плечо мне или няне.
Сегодня кончила «У камина»,— сколько раз я переделывала эти стихи! Т. е. 3 раза, но для меня это много. Всякий раз была какая-н<и>-б<удь> новая нелепость.
Сегодня готово мое золотистое платье из коктебельской летней фанзы, купленной Лёвой на халат. Платье для меня пленительное: пышный лиф и рукава, гладкая юбка от тальи. Платье по последней моде превратилось на мне в полудлинное платье подростка,— хотя оно и до полу.
Странно, какой бы модный фасон я ни выбрала, он всегда будет обращать внимание, к<а>к редкий и даже старинный.
Выходных платьев у меня сейчас 5: коричневое фаевое — старинное, к<а>к черное фаевое и атласное — синее с красным; костюм, вроде смокинга,— темно-коричневый шерстяной с желтым атласным жилетом и черными отворотами; наконец это золотое. Домашние — ужасны,—изношены и подлы. Но трудно носить что-н<и>б<удь> дома,— главным образом из-за Кусаки, немилосердно дерущего когтями юбку и плечи. Кусака растет и толстеет: прекрасная лоснящаяся серо-голубая шерсть и черный нос; на щеках отлив, к<оторый> я называю румянцем. Я обожаю этого кота, к<а>к никакого раньше, и встаю из-за него 4 раза и больше в ночь, пуская и выпуская его в форточку.

Записная книжка 1

Mon, 18 Dec 2006 06:18:41 GMT

Феодосия, 21-го января 1914 г., вторник.

Вчера Аля, увидав в фиксаже свою карточку, сказала: «Аля» и протянула руку, чтобы погладить. Сегодня у нее прорезался 16^ый зуб. Еще 4 — и все молочные — до б^ти лет!
Увидав ее сегодня утром, в длинном голубом платьице, розовую после сна, аккуратно подстриженную (на лбу), сияющую и сверкающую своими огромными глазами, я пришла в восторг. Аля сейчас — половина моей жизни. Что будет потом?