marina_citadell

Феодосия, 24-го марта 1914 г., понед<ельник>.

Алины новые слова:
«бом, иди» — бом, бом, бида бом и т. д. (песенка.)
«буси» — бусы
«катинка» — картинка
«паситься» — проситься
«изик» — язык
марш
«цизик» — чижик (песенка)
«патя» — платье
Кусака
«Оля» — Вера
кися
Аленька
кисенька
«сява» — сова
«бе» — бедный шапочка
корова (сначала «кароля»)
«киня» — книга
бух
«нотка» — ножка
дуся вон
дусенька ой-ой-ой
«тюки» — чулки
сядь
«тюлок» — чулок
татарин
«мить» — мыть
Лёва
«миться» — мыться
буду
«мокий» — мокрый
на-на-на — когда зовет собаку
нос
пять
рот
копейка
«хоцю» — не хочу
«бизит» — бежит
«арек» — орех
«апочка» — лапочка
«пасибо» — спасибо
«сапка» — шапка
Соня
«той» — стой
«тетыре» — четыре
«таит» — стоит
гадюка
«патя» — платье
«падёт» — упадет
«мута» — муфта
«мятика» — мячик
дурак
дура
«пасёл» — пошел
«сюмка» — сумка
рано
скоро
«кася» — каша

Около 10-ти дней я пролежала в постели: болела нога. За это время, вернее 21-го — приехали Пра, Майя и Толстые. Накануне из К<окте>беля пришли Макс и Людвиг в сопровождении Лапко, Одноглаза и Шоколада. А еще раньше приехал из Москвы Рогозинский. — К<а>к я бессвязно пишу! —
Дело в следующем: Рогозинский, не пригласив, даже не предупредив ни С<ережу>, ни меня, уехал на авт<омобиле> в К<окте>бель с Богаевским. Мы, конечно, закипели — сначала вдвоем, а затем, с приходом Аси — втроем.
— «Господа, ведь странно!» — говорила Ася — «я с утра сегодня чувствовала, что придет Макс,— у меня даже в дневнике записано.» Мы решили, что Макс, конечно, приедет на автомобиле с Р<ого>зин-ским и Б<огаев>ским. Злословя и возмущаясь мы говорили о бестактности почти всех наших знакомых и яростно восхваляли свою тактичность, когда раздался стук в дверь, сопровождаемый громкими голосами и какой-то буйной возней.
— «Марина, я тебе привел твоего крестника!» — послышался голос Макса. С<ережа> и Ася кинулись к двери, в к<отор>ую мгновенно ворвался Шоколад. Через секунду он исчез, «к<а>к видение». Раздался грохот разбиваемого стекла, возня усилилась.
Наконец вошли Макс и Людвиг, за ними — робея — великолепный Лапко, суетливый Одноглаз и мой крестник Шоколад, похожий на лисицу. (Это он за дверью перебил все бутылки.)
— «Господа, вы на автомобиле?»
— «Нет, пешком!»
— «Честное слово?!»
Макс поднял два пальца.
— «А к вам Рогозинский и Богаевский поехали!»
Мы прямо захлебывались от счастья.
Подали ужин. Вскоре С<ережа> выпроводил Одноглаза и Шоколада в соседнюю пустую комнату. Оставшийся Лапко сначала лежал «по светски», подняв голову и вытянув передние лапы, потом развалился по летнему, в коктебельской позе, к<а>к где-н<и>б<удь> в саду, на дорожке, под жарким солнцем.
Макс вскоре ушел к Богаевскому, опасаясь разойтись с ним, когда тот вернется.
Людвиг, С<ережа> и Ася решили пойти к дяде. Вскоре я, потихоньку одевшись, пришла туда. Меня всю качало.
На следующий день,— рано утром — приехали Пра, Майя и Толстые.
К нам пришла одна Майя…

Феодосия, 18-го марта 1914 г., среда.

Милая Лиля,
Пишу Вам в постели, — в к<отор>ой нахожусь день и ночь уже 8 дней, — воспаление ноги и сильный жар.
За это время к<а>к раз началась весна: вся Феодосия в цвету, все зелено.
Сейчас С<ережа> ушел на урок. Аля бегает по комнатам, неся в руках то огромный ярко-синий мяч, то Майину куклу о двух головах, то почти взрослого Кусаку¹, то довольно солидного осла (успокойтесь — не живого!).
Аля сейчас говорит около 150 слов, причем такие длинные, к<а>к: гадюка, Марина, картинка <...>
«Р» она произносит с великолепным раскатом, как три «р» зараз, и почти все свои 150 слов говорит правильно.
Кота она зовет: кот, Кусика, кися, котенька, кисенька, — прежнее «ко» забыто. Меня: мама, мамочка, иногда — Марина. Сережу боится, к<а>к огня. Стоит ему ночью услышать ее плач, стукнуть в стенку, к<а>к она мгновенно закрывает глаза, не смея пошевелиться. Вы ее не видели уже около ½ года. Вчера мать Лени Цирес говорила, что Вы не поедете в К<окте>бель. <...> Неужели правда? К<а>к жаль. Значит, Вы увидите Алю уже двух лет. Она необычайно ласкова к своим: все время целуется. Всех мужчин самостоятельно зовет «дядя», — а Макса — «Мак» или Макс. К чужим не идет, почтительно обходя их стулья.
Посылаю Вам ее карточку, 1½ года, снятую ровно 5-го марта. Скоро пришлю другую, где они сняты с Андрюшей.
— Сережа то уверен, что выдержит, то в отчаянии². Занимается чрезвычайно много: нигде не бывает.
П<етр> Н<иколаевич>³ переезжает на другую квартиру и надеется распродать некоторые свои вещи - похуже - за небывалые цены.
<...> очень редко. Он страшно жалок и сильнее, чем когда-либо увлечен своим писательством. Бываем у Александры Михайловны⁴ и в прекрасных с ней отношениях. В прекрасных же отношениях с домом Лампси, где нам нравятся все - взрослые и дети. Лидия Антоновна⁵ очаровательна. Пока всего лучшего. Пишите мне. Куда едете летом? С<ережа> после экзаменов думает поехать недели на две к Нюте⁶. Крепко Вас целую.

<На верхнем поле:>

P.S. Дядя и тетя⁷ стали кормить нас гнусными обедами и позорными ужинами.




( комментарии )

Феодосия, 11-го марта 1914 г., вторник.

Алины слова:
пить
«таит» — стоит
Алёк

Сегодня мы снимали Алю и Андрюшу— в первый раз вместе, кроме стереоскопических снимков на Пасху прошлого года — сначала в ф<отогра>фии «Moderne» — одна на стульях, стоя — потом у Стамболи: 2 раза одних, сидящих на столе, 2 раза с Асей и мной. Я на одном снимке шевельнулась. Если второй удачен, Стамболи переставит с него меня на первый. Снимки — все — удачны, мы смотрели негативы.
Аля и Андрюша вели себя превосходно. Андрюша, к<а>к всегда, ухаживал; Аля отвергала. Во время снимания они не ломались, после — начали ходить по ателье: Аля — к<а>к всегда озабоченно, не притрагиваясь ни к чему; Андрюща — наоборот — весело и любопытно, то садясь на золотую скамеечку для ног, то влезая на causeuse*, то пихая Алю в спину. Единственный предмет, заинтересовавший Алю в ателье — было большое зеркало, перед к<отор>ым она проделывала какие-то движения. Их бегство друг за другом (т. е. Андрюши за Алей) и друг от друга (читай: Али от Андрюши!) Ася сравнила с пластическими танцами. На прощание ф<отогра>ф подарил мне три пачки папирос Стамболи,— каких-то особенных. Я обещала ему книжку стихов.
На улицах весна, Аля гуляет уже в летнем пальто и бархатной шляпе. Всех новых снимков 5 — 5 разных Алиных выражений!
С<ережа> глубоко и горячо возмущен моим частым сниманием Али. — «Меня бы совершенно удовлетворила Алина карточка с пальчиком, — все остальные я свободно мог бы выбросить. Одна только карточка от Алиного детства!»
— «Ну, хорошо, и оставайтесь с этой одной, а я останусь с целым альбомом» — полусерьезно ответила я.
Думаю в следующий раз снять Алю у ф<отогра>фа не раньше, к<а>к через ½ года. а дома— месяца через два— 5-го мaя, в день трехлетия нашей первой встречи с Сережей. (5-го мая 1911 г.— 5-го мая 1914 г.— и дочь 1 г. 8 мес.!)


( комментарии )

Феодосия, 10-го марта 1914 г., понед<ельник>

Сегодня утром я зашла к Стамболи за Алиной пробной карточкой. Звонок резко зазвенел еще внизу. Я вошла — никого. И вдруг голос старшего фотографа: «Приготовьте карточку ребенка М^elle Цветаевой!»
Он вошел.
— «К<а>к Вы узнали, что я пришла? Ведь дверь закрыта!»
— «Я Вас видел в щелку!» — смеясь ответил он.
Посмотрев карточку — очень милую — я собралась уходить, когда раздался звонок.
— «Вас верно ждет Ваша сестричка?» спросил фотограф.
—«Да!»— не расслыхав в точности ответила я.
— «А-ах!» раздался тотчас же изумленный возглас ф<ото>графа, увидевшего стоящего внизу высокого молодого человека в драповом модном пальто и фетровой шляпе — Сережу. Это сестричка-то!
Сегодня Аля слегка разочаровала меня: 1) никак не могу понять, что она говорит: «Марина», или «барыня»; 2) на вопрос: «к<а>к зовут маму?» она определенно отвечает: «и-а» т. е. криком осла.
Сейчас вернулась от портнихи — мерила черное платье с лиловыми цветочками (а la приживалка). На обратном пути было свежо, веял ветер. Небо было ясное и прохладное, в окнах горели огни. Я шла легко и быстро, взволнованная, к<а>к всегда, когда одна.



Сверкнула и обожгла мысль: «Если бы я лет 10^ти увидела себя сейчас, в этой узкой уличке без одного фонаря, бегущей куда-то — куда-то определенно «домой»…
Стало т<а>к тоскливо, что я насильно перестала думать и заглянула в будущее Али.
Совсем наверху я поравнялась с пьяным и не то от настоящего, не то от «нарочного» страха — пожалуй и от того и от другого — еще ускорила шаг, позорно оглядываясь.
Сейчас я жадно думаю об ужине.

Феодосия, 9-го марта (1-ый день весны); 1914 г., воскресение.

Алины новые слова
«Мурри!» — крик кота              «карей» — скорей (раньше «каей»)
который                                 «Кусика» — Кусака
боится                                    барыня
дать
«Маррина» — Марина

Утром, когда мы пьем чай, Аля стоит у стола и ест бублик. Я намазываю ей его маслом. Слизав масло, она вновь подает мне бублик: «на! на!» Вчера и сегодня она ежеминутно меня целует — куда попало, зная, что я умилюсь, скажу: «дуся» и возьму ее на руки. Сегодня она в первый раз бежала по двору, широко раскинув руки. Недавно я ее снимала стереоскопом — плачущую, злобную, но все-таки слегка похожую на себя (en laid*). Два раза на руках у няни, раз стоя, причем наклоненная над ней няня вышла жираффой. Нужно сказать, что лучше всего вышли ее шубка, капор и муфта. Морда — злобная, глаза почти совсем закрыты — от солнца и слез. На одной карточке вышел Ваня, случайно ставший рядом. Сегодня С<ережа> подарил ему пугач и галстук.

( комментарии )

Феодосия, 9-го марта 1914 г., воскресенье

Милая Вера,
Подлая Вы и подлая Лиля ничего не отвечают мне на мои письма. Пра недавно писала, что Вы на лето уезжаете играть — надолго ли? куда? какие роли? Неужели т<а>к и не попадете в Коктебель? Ни Вас, ни Лили и присутствие Толстого¹ — довольно неуютная перспектива! Уже ½ года, к<а>к мы не видались и еще ½ года, пока увидимся. Пра пишет, что Вы хороши, к<а>к юный тополь. Оставайтесь такой до нашего свидания!
Аля очень выросла, очень похорошела. Теперь бегает не только по комнатам, но и по улицам — Боже, что я пишу! — по саду. Длина ее 82 см., вес — около 30-ти ф<унтов>. Но с виду она худа. Лицо страшно изменчивое, страшно трудно снимать. Понимает она очень много, говорит больше 100 слов. Весела, ласкова, очень сосредоточенна, к игрушкам до странности равнодушна. Любит, когда ей поют в ухо, — подставляет то одно, то другое. Д<окто>р нашел ее малокровной, прописал железо. Легкие и сердце прекрасны. Сейчас ей непрерывно шьются новые вещи: сшиты осеннее плюшевое пальто, капор и муфта; летнее пальто, белое, скоро будут готовы летние платьица — все белые.
Андрюша хорошо бегает, лазит лучше Али, вообще физически проворней. Он ужасно похож на Асю.
Ася думает ехать в Коктебель в конце апреля, мы с С<ережей> — увы! — только в июне.
С<ережа> чувствует себя довольно скверно, — слишком устает. Директор², у к<оторо>го я была, принял меня необычайно радушно и некоторыми чертами напомнил мне папу. Всего лучшего, напишите хотя бы открытку!




( комментарии )

Феодосия, 7-го марта 1914 г., пятница.

Милый, милый Василий Васильевич,
Сейчас во всем моем существе какое-то ликование, я сделалась доброй, всем говорю приятное, хочется не ходить, а бегать, не бегать, а лететь, — все из-за Вашего письма к Асе — чудного, настоящего — «как надо!».
Сейчас мы с Асей шли по главной улице Феодосии — Итальянской — и возмущались, почему Вы не с нами. Было бы так просто и так чудно идти втроем и говорить, говорить без конца.
Слушайте, как странно: это мои первые, самые первые слова Вам, Вы еще ничего не знаете обо мне, но верьте всему! Клянусь, что каждое мое слово — правда, самая точная.
Я ничего не читала из Ваших книг, кроме «Уединенного», но смело скажу, что Вы — гениальны. Вы все понимаете и все поймете, и так радостно Вам это говорить, идти к Вам навстречу, быть щедрой, ничего не объяснять, не скрывать, не бояться.
Ах, как я Вас люблю и как дрожу от восторга, думая о нашей первой встрече в жизни — может быть неловкой, может быть нелепой, но настоящей. Какое счастье, что Вы не родились 20-тью годами раньше, а я — не 20-тью позже!
Послушайте, Вы сказали о Марии Башкирцевой то, чего не сказал никто.¹ А Марию Башкирцеву я люблю безумно, с безумной болью. Я целые два года жила тоской о ней. Она для меня так же жива, как я сама.
О чем Вам писать. Хочется все сказать сразу. Ведь мы не виделись 21 год — мой возраст. А я помню себя с двух!
Посылаю Вам книжку моих любимых стихов из двух моих первых книг: «Вечернего альбома» (1910 г., 18 лет) и «Волшебного фонаря» (1911 г.). Не знаю, любите ли Вы стихи? Если нет — читайте только содержание.
С 1911 г. я ничего не печатала нового. Осенью думаю издать книгу стихов о Марии Башкирцевой и другую, со стихами двух последних лет.
Да, о себе: я замужем, у меня дочка 1½ года — Ариадна (Аля), моему мужу 20 лет. Он необычайно и благородно красив, он прекрасен внешне и внутренне. Прадед его с отцовской стороны был раввином, дед с материнской — великолепным гвардейцем Николая I.
В Сереже соединены — блестяще соединены — две крови: еврейская и русская. Он блестяще одарен, умен, благороден. Душой, манерами, лицом — весь в мать. А мать его была красавицей и героиней.
Мать его урожденная Дурново.
Сережу я люблю бесконечно и навеки. Дочку свою обожаю.
Пишу Вам все это в ответ на Ваши слова Асе о замужестве.
Теперь скажу Вам, кто мы: Вы знали нашего отца. Это — Иван Владимирович Цветаев, после смерти которого Вы написали статью в «Новом времени».
Еще лишнее звено между нами. Как радостно!
Сейчас вечер. Целый день я думала о Вас. Какое счастье!
Слушайте, я хочу сказать Вам одну вещь, для Вас, наверное, ужасную: я совсем не верю в существование Бога и загробной жизни.
Отсюда — безнадежность, ужас старости и смерти. Полная неспособность природы — молиться и покоряться. Безумная любовь к жизни, судорожная, лихорадочная жадность жить.
Все, что я сказала — правда.
Может быть, Вы меня из-за этого оттолкнете. Но ведь я не виновата. Если Бог есть — Он ведь создал меня такой! И если есть загробная жизнь, я в ней, конечно, буду счастливой.
Наказание — за что? Я ничего не делаю нарочно.
Посылаю Вам несколько своих последних стихотворений. И очень хочу, чтобы Вы мне о них написали, — просто как человек. Но заранее уверена, что они Вам близки.
Вообще: я ненавижу литераторов, для меня каждый поэт— умерший или живой — действующее лицо в моей жизни. Я не делаю никакой разницы между книгой и человеком, закатом и картиной. — Всё, что люблю, люблю одной любовью.
[К письму были приложены стихотворения из невышедшего сборника «Юношеские стихи»: «Уж сколько их упало в эту бездну...», «Быть нежной, бешеной и шумной...», «Посвящаю эти строки...», «Идешь, на меня похожий...», «Але».]
Милый Василий Васильевич, я не хочу, чтобы наша встреча была мимолетной. Пусть она будет на всю жизнь! Чем больше знаешь, тем больше любишь. Потом еще одно: если Вы мне напишете, не старайтесь сделать меня христианкой.
Я сейчас живу совсем другим.
Пусть это Вас не огорчает, а главное, не примите это за «свободомыслие». Если бы Вы поговорили со мной в течение пяти минут, мне не пришлось бы Вас просить об этом.
Кончаю мое письмо самым нежным, самым искренним приветом, пожеланием здоровья Вашей жене и Вам. Напишите мне о Вашей семье: сколько у Вас детей, какие они, сколько им лет?

Всего лучшего.



Адрес: Феодосия, Анненская ул<ица>, дача Редлих
Марине Ивановне Эфрон.
Р. S. С осени опять буду в Москве.

________

Хочется сказать Вам еще несколько слов о Сереже. Он очень болезненный, 16-ти лет у него начался туберкулез. Теперь процесс у него остановился, но общее состояние здоровья намного ниже среднего. Если бы Вы знали, какой это пламенный, великодушный, глубокий юноша! Я постоянно дрожу над ним. От малейшего волнения у него повышается t°, он весь — лихорадочная жажда всего. Встретились мы с ним, когда ему было 17, мне 18 лет. За три — или почти три — года совместной жизни — ни одной тени сомнения друг в друге. Наш брак до того не похож на обычный брак, что я совсем не чувствую себя замужем и совсем не переменилась, — люблю все то же и живу все так же, как в 17 лет.
Мы никогда не расстаемся. Наша встреча — чудо. Пишу Вам все это, чтобы Вы не думали о нем, как о чужом. Он — мой самый родной на всю жизнь. Я никогда бы не могла любить кого-нибудь другого, у меня слишком много тоски и протеста. Только при нем я могу жить так, как живу — совершенно свободная.
Никто — почти никто! — из моих друзей не понимает моего выбора. Выбора! Господи, точно я выбирала!
Ну, кончаю. Когда Вы увидите Асю, Сережу и меня — очень непохожих! — Вы все поймете.
И эта встреча будет!
— Бесконечное спасибо Вам за Все!





( комментарии )

Феодосия, 6-го марта 1914 г., четверг.

Вчера Але исполнилось 1½ года. Ее новые слова:

«бось» — брось
«бёть» — бьет
«мутика» — музыка
огонь (раньше «аго»)
дома — на вопрос: «где Ася?»
«Аду»
«Дуда» — Андрюша
«паси» — спасиб
«сицяс» — сейчас
«асё» — осел

Всего больше 100 слов. А еще месяц назад было 43!
4^го вечером мы с Асей пошли выбирать ей подарок. Сначала зашли в один — еврейский,— впрочем и второй был еврейский. В первом мы перебрали почти все игрушки, ища идеального медведя «на всю жизнь». Такого не оказалось. Темно-коричневые и аппетитные по шерсти были с ужасными зловещими мордами. — «Но разве ребенок может понять выражение?» — утешала назойливая хозяйка магазина. — «Да, но мы к<а>к будем страдать!» — Другие медведи — цвета ржи — имели какую-то равнодушную внешность. Мохнатой куклы мне не хотелось, небьющиеся были тупы и тоскливы. Наконец мы выбрали одного — темного небольшого, с шелковистой шерстью, в настоящей медвежьей позе застывшего на своих крепких колесиках. Угрюмое выражение и общая солидность очаровали меня. Мы долго торговались, — я давала не больше трех. Наконец, она сошла на 3 р. 50. Но Ася убедила меня посмотреть в др<угом> магазине. Мы ушли, купив чудесную Ваньку-встаньку — настоящего русского, времен, когда мальчиков одевали в кафтанчики, бархатные шаровары и шапочки с павлиньим пером. Хозяйка провожала нас огорченными возгласами и возмущенными укорами. В другом магазине я сразу выбрала большого осла — настоящего, серого, трогательного, со сгибающимися ногами. Целый вечер я восторгалась им, целовала в морду и гладила. С<ережа> придавал ему какие-то небычайно подлые позы: выворачивал голову на спину, всячески выгибал ноги. Я искренне страдала. Читая перед сном «Лучше не жить» — роман из японской жизни, я всё время взглядывала на ослю, сидевшую рядом на столе, умилительно растопырив ноги.
На след<ующее> утро — Алиного полутарогодия — я ей дала его. Сначала она очень образовалась, гладила его, трогала за уши, целовала в головку, в первую минуту приняв его за «ау». Но когда он, потихоньку нажатый мной, вдруг неожиданно пискнул, она вся затряслась, заплакала и стала его отпихивать, недовольно и испуганно завывая и повторяя: «но, но, но, но, но, но, но!» «Няня! Няня!» «Ма-ма-ма…» «ух!» С этой минуты она его боится. Позабудет его голос — и целует, обнимает; он пискнет — сразу отмахивается и возмущенно воет — именно воет — без слез, нечто, вроде: «y-y-y», или «о-о-о!» С<ережа> всё время им ее пугает, наслаждаясь ее страхом.
В 10 час. мы отправились с ней к фотографу — уже не к Гольдштейну, а к Стамболи, к к<отор>ому я предварительно заходила. По дороге мы зашли к Асе, где повторилась обычная сцена с Андрюшей: Андрюша на руках у няни восторженно тянулся к Але и трогал ее за лицо. Аля говорила «in» и недовольно клонила голову на плечо своей няни. Совсем, к<а>к 11 месяцев назад, на

<Запись не окончена, не заполнена нижняя половина страницы.>

Феодосия, 4-го марта 1914 г., вторник

Алины слова:
Мак
Макс — Макс               Первая фраза:
«есь» — есть               «Иди, кот!»
«туль» — стул             Недавно она несколько раз сама поцеловала мне руку.
«той» — стой               Целуется она очень хорошо — сухо и твердо.
сядь — сядь                 Когда ей скажешь: «Сделай т<а>к лапами», она, смеясь,
«мако» — молоко         обеими руками обнимает за шею и целуется. Завтра ей 1 ½ года.
«бублю» — люблю        
Соня — Соня        
«анька» — ангел        
«му» — муфта        

Феодосия. 2-го марта 1914 г., воскресение.

Алины новые слова:
«Пря» — Пра «шяпа» — шляпа
«тека» — щека «пато» — пальто
«тяй» — чай «сюп» — суп
«бака» — собака «бои» — брови
«ку» — вкусно «пит» — спит
«апо» — на пол «кики» — крик петуха — всего 78 слов

Вчера вечером я ей купила ангела — в моем вкусе: голубые крылья, золотые волосы, голубые глаза, голубая мантия и белая одежда с золотым пояском.
Показывая его сегодня Але, я спросила:
— «Аля, кто это?»
— «Аля!» и тотчас же подставила руку к губам, целуя воздух. Когда ее одевали на прогулку, она вспомнила и показывая рукой вверх на ангела, сказала: — «Аля!»
Сегодня маленькая Дора от портнихи принесла Алино новое летнее пальто — из темно-коричневого шелкового полотна с золотыми пуговицами и круглым воротником. С<ережа> находит ее в нем похожей на мальчика.